Толпа на трибунах была первой соцсетью

Разговор о любопытстве. Фото: СПЖ

В конце IV века блаженнный Августин был уже епископом, но в келье он был простым человеком с пером в руке, который писал уже десятый том «Исповеди», разбирая свои слабости с той же беспощадностью, с какой прежде разбирал чужие ереси. Осторожно стучусь и захожу к святителю для важного разговора.

– Владыка, простите за вторжение. У нас завелась привычка, которой нельзя найти оправдание. Мы часами листаем ленту новостей. Знаем, что там будет один негатив, – и все равно листаем дальше, палец сам тянется к экрану. Это слабость воли или что-то похуже?

Гиппонский архипастырь откладывает перо, и с радушием отвечает:

– Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Я вот как раз пишу об этом чувстве – просто у него другое имя. Апостол Иоанн называет его похотью очей. Я же зову его любопытством. Оно не безобидно. Есть любознательность, которая во всем ищет прекрасное. А есть иное чувство, которое ищет прямо противоположное, делая это от скуки, а не ради пользы. Какое удовольствие смотреть на растерзанное тело, от вида которого содрогнешься? И все же люди сбегаются, чтобы опечалиться и побледнеть.

Ящерица на стене и собака в поле

– Простите за прямоту, владыка, но легко советовать со стороны. Ведь у Вас не было смартфона и соцсетей, которые отвлекали бы Вас от полезных дел.

Он усмехается:

– Мне и не нужна была лента новостей. Сижу я дома, и ящерица на стене ловит мух, или паук опутывает их в свою сеть – и это останавливает мое внимание надолго, хотя тварь эта ничтожна и мне до нее нет никакого дела. А еще бывает: еду верхом, погруженный в важные мысли, и вдруг собака гонит зайца в поле – и мысль моя, вслед за взглядом, уже не со мной, а в этой погоне. Тело не сворачивает с дороги, а вот ум – сворачивает.

– То есть дело не в виде соблазна а в самом факте отвлечения?

– Именно. Меня отвлекает не масштаб события, а сам процесс: что-то движется, что-то ново, и душа, забыв о цели, кидается вслед, как собака за тем же зайцем.

Друг, который пытался закрыть глаза

Блаженный Августин на некоторое время замолчал, а затем продолжил рассказывать другую историю.

– Расскажу тебе о своем друге. Его звали Алипий, и он ненавидел кровавые зрелища на арене. Однажды приятели силой привели его на игры. Он сказал им: «Даже если вы притащите сюда мое тело и посадите его здесь, вы не заставите меня отдать этому зрелищу ни ум, ни глаза». И закрыл веки.

– Вполне разумная защита.

– Он и сам так думал. Но закрыл глаза, а не уши. Когда один из бойцов упал и толпа взревела, любопытство пересилило его же намерение. Он открыл глаза – всего на миг, из чистого желания узнать, что там случилось. И увиденное ранило его душу глубже, чем меч ранил тело того, кто погибал на арене.

Он опьянел от вида крови, как от вина, уже не отвел взгляда, и радовался тому самому зрелищу, которого прежде избегал. Он вышел с арены уже не тем человеком, который пришел туда. Он стал одним из этой толпы – и потом сам приводил на игры новых зрителей.

– Вот это меня и пугает больше всего, владыка. Не первый клик по ссылке со страшной новостью. А то, что после привыкаешь – и уже сам пересылаешь ее дальше, добавляешь свои десять слов возмущения, и незаметно становишься частью того самого информационного шума, который сначала тебя ужасал.

– Ты понял самое важное. Не зрелище само по себе губит человека. Губит превращение зрителя в участника этого зрелища, когда он перестает замечать эту перемену в себе.

Что мы ищем на самом деле?

– И как тогда быть? Совсем не смотреть на мир вокруг? Закрыть глаза, как Алипий?

– Он закрыл глаза – и это не помогло, потому что уши остались открыты, а сердце – не защищено. Дело не в глазах и не в новостях. Дело в вопросе, который стоит задавать себе прежде, чем потянешься к следующей новости:

Ищу ли я знание ради любви к тому, о ком читаю, ради молитвы, ради дела, которое смогу сделать? Или ищу лишь горделивое признание того, что я снова что-то узнал первым? Первое насыщает душу. Второе оставляет ее голодной, сколько бы ты ни пытался накормить ее дешевым кормом.

Святитель снова взял перо, но прежде чем вернуться к письму, поднял на меня свой взгляд.

– Я писал эту книгу не для того, чтобы читатель дивился слабостям старого епископа. Я писал ее, чтобы каждый, кто узнает в ящерице на моей стене свою собственную слабость, задал себе тот же вопрос, который сорок лет подряд задаю себе я: куда сейчас смотрит мое сердце, пока глаза заняты поглощением информации? Задай этот вопрос себе сегодня вечером, прежде чем взять в руки смартфон.

Читайте также